Весна 1814 года стала для Европы моментом беспрецедентного исторического перелома. Вход союзных войск в Париж ознаменовал не просто падение империи Наполеона, но и встречу двух миров. Для русского офицера, прошедшего путь от пожара Москвы до берегов Сены, Париж предстал не «земным раем», обещанным гувернерами-французами, а сложным социальным лабиринтом, где величие архитектуры соседствовало с нравственным упадком.
Первые впечатления русских воинов от Парижа были далеки от восторженных. Офицеры отмечали узость и нечистоту улиц, специфический запах, контрастировавший с внешним блеском центральных кварталов. Чтобы избежать косых взглядов и неприятностей, многие русские офицеры по приезде переодевались в гражданское платье: сюртуки и круглые шляпы, мгновенно превращаясь в «парижских граждан». Цены для «освободителей» были астрономическими: аренда приличных комнат в отеле «де Валуа» обходилась в три раза дороже, чем для местных жителей.
Особое место в зарисовках занимает парижская страсть к еде. Французы возвели гастрономию в ранг науки, где «рассуждение о кушанье» почиталось важнее многих жизненных вопросов. Ресторация Бовилье описывается как «чертог Сибарита», где стены в зеркалах и потолки в люстрах создавали атмосферу храма вкуса. Однако обилие названий в меню (до 20 наименований для простой говядины) виделось русскому наблюдателю скорее избыточным кокетством и попыткой выманить лишние деньги у иностранцев.
Главным «средоточием соблазнов» был признан Пале-Рояль. Это здание описывалось как «город в городе», где можно было найти всё: от новейших политических журналов до рулетки, в которой за минуты проигрывались состояния. Пале-Рояль представал перед офицером местом, где «раздували пламя всех страстей». Галлереи с ослепительным освещением, тысячи лавок с предметами роскоши и толпы «прелестниц», заманивающих неопытную юность, создавали образ «нового Вавилона», где нравственность приносилась в жертву золоту.
Посещение Лувра (Музеума Наполеона) вызывало у русских офицеров глубокое почтение к искусству, смешанное с горечью от осознания того, как эти сокровища были собраны. Статуи Аполлона Бельведерского, Венеры Медицис и Лаокоона, вывезенные Наполеоном из Италии, поражали своей «нерукотворностью» и жизнью в мраморе. Глинка отмечает, что слава народа придает блеск его языку, и выражает надежду, что после победы России Европа начнет читать Ломоносова и Карамзина так же ревностно, как русские дворяне читали французские романы.
Характеризуя парижан, автор использует метафору «вертушки» (girouette), которая кружится туда, куда дует ветер. Вчерашние обожатели Наполеона сегодня славили Людовика XVIII, при этом их искренность всегда вызывала сомнения. Вместе с тем, офицер отдает должное повальной грамотности: во Франции читали все — от богача до поденщика.
Париж 1814 года в глазах русского офицера — это город, который был покорен мужеством, но удивлен великодушием. Офицер-наблюдатель призывает соотечественников перенимать у французов не «разврат нравов» и моды, а «благородную склонность к ободрению наук и художеств». Париж остался в памяти как «великолепное сновидение», где за блеском цивилизации скрывались глубокие шрамы революций и войн.
Париж того времени можно сравнить с драгоценной антикварной шкатулкой, в которой изысканная внешняя резьба скрывает внутри как редчайшие жемчужины человеческого гения, так и пыль старых грехов. Русские офицеры открыли эту шкатулку не для того, чтобы забрать её себе, а чтобы изучить её механизм и, закрыв, вернуть законному владельцу.
