Русский военный мундир вполне закономерно ведет свою историю с эпохи петровских реформ начала XVIII века. И сами реформы, культурные, экономические, военные, и внешний вид солдат петровского царствования привлекают особое внимание исследователей и широкого круга любителей отечественной истории.
История русского военного мундира как такового по праву начинается со времен царя Петра Алексеевича. Именно в его правление появляется и сам термин «мундир», который, правда, означал не только кафтан, но и весь комплект солдатского платья, и определенные требования к его крою; многие традиции, заложенные при Петре, сохранялись в русской форме одежды всю позднейшую эпоху Российской империи.
Вместе с тем, следует взвешенно оценивать роль царя и его сподвижников в замысле и ходе осуществления данной реформы. Дело в том, что и в Западной Европе детальная регламентация военного костюма, которая привела к появлению армейских и полковых униформ, началась в последней трети XVII в., незадолго до нововведений в России, и продолжалась в ряде стран и в первые десятилетия XVIII в. В относительно небольших армиях, как в шведской, датской, баварской или саксонской, уже к началу Северной войны была достигнута определенная унификация по цветам мундира и по чиновным отличиям в офицерских и унтер-офицерских униформах; в более крупных, как французской или австрийской, многое по-прежнему отдавалось на выбор полковых шефов или зависело от возможностей интендантства.
Во всех случаях на первый план выходило обеспечение солдат качественной одеждой, защищавшей от непогоды, удобной на походе и в бою, что снижало процент санитарных потерь, — а следование моде или внушительность и роскошь одежд стояли пока на втором месте. Постепенно полковые униформы приобретали заметные внешние отличия от гражданского платья, что было связано со спецификой службы в наемных или призывных армиях: солдату было сложнее продать или заложить свой мундир, поскольку за это полагалось наказание, а в случае дезертирства ему сложнее было укрыться. Кстати, последние обстоятельства могли быть среди причин переодевания русских ратных людей в венгерское, а затем «немецкое» платье — помимо культурных предпочтений царя-реформатора.
Конечно, если рассуждать о причинах введения в русской армии единообразного «немецкого платья», стремление Петра утвердиться в семье европейских «регулярных народов» будет стоять на первом месте. Но уже в XVIII столетии эта реформа была подвергнута критике с точки зрения ее практичности. Так, Г. А. Потемкин отзывался о ней саркастически: «В России, когда вводилось регулярство, вошли офицеры иностранные с педантством тогдашняго времени; а наши, не зная прямой цены вещам военного снаряда, почли все священным и как будто таинственным. Им казалось, что регулярство состоит в косах, шляпах, клапанах, обшлагах, в ружейных приемах и пр.» [Потемкин Г. А. Мнение князя Потемкина об обмундировании войск // Русский архив. Историко-литературный сборник. 1888. Кн. 3. Вып. 9–12. М., 1888. С. 364, 365.] Впрочем, здесь будущий генерал-фельдмаршал выступал больше как публицист, и острие его критики было направлено не столько на деятельность Петра, сколько на позднейшие нововведения, особенно в кирасирских и гусарских полках.
Современный исследователь В. А. Егоров на основании архивных документов, напротив, считает царя, а также А. Д. Меншикова и ряд других высших офицеров людьми заинтересованными и глубоко погруженными в вопросы военной униформы: судя по письмам светлейшего князя, тот «собственноручно обследовал сукно на предмет его прочности, замерял ширину прорех в штанах; разглядывал, чем подложены полы у кафтанов и хорош ли сапожный товар; возился с образцами шляп, седел, чепраков; придумывал, „какою модою“ кроить перевязи и делать шапки гренадерам […] Меншиков знал буквально все о вещевом довольствии своих драгун (не всякий генерал может похвастаться такой осведомленностью)» [Егоров В. И. Мундир Петровской армии 1706–1710 гг. в письмах А. Д. Меншикова (на правах рукописи)]
Этот диалог источников и научных штудий показывает, что изучение военной формы имеет две плоскости — как культурное явление, связанное со следованием иноземным образцам и одновременно поиском и разработкой уникального «лица» для своей армии или отдельных ее частей, и как процесс организации вещевого снабжения войск, которое государство целиком брало на себя — в отличие от предыдущих эпох, когда ратные люди одевались и снаряжались в основном самостоятельно. Эти направления представлены в отечественной историографии несколько неравномерно — с явным перевесом в пользу «униформологии», то есть культурной составляющей вопроса.
Первое комплексное обозрение формы одежды петровской армии, по письменным и вещественным источникам, предпринял в XIX в. А. В. Висковатов, во втором томе «Исторического описания одежды и вооружения российских войск». Его труд, вышедший в 1842 г., почти на полтора столетия стал единственной авторитетной работой по данному вопросу. Только в 1980‑х гг. ряд исследователей вновь обратились к теме петровского военного костюма, во многом скорректировав устоявшиеся стереотипы и погрузив энтузиастов военной истории в интереснейшую проблематику этой темы. Среди них следует назвать, в хронологическом порядке появления их работ, С. А. Летина, О. Г. Леонова и И. Э. Ульянова, В. И. Егорова, К. В. Татарникова, Б. В. Мегорского, К. Б. Назаренко, В. С. Великанова, а также украинского исследователя С. И. Шаменкова. Богато иллюстрированные статьи и монографии большинства этих авторов, помимо научной, представляют собой значительную художественную ценность. Нетрудно понять, что основная цель этих работ состояла в установлении и описании внешнего вида военнослужащих Петровской эпохи, то есть они носят униформологическую, или «мундироведческую», направленность.
Вещевое довольствие петровских войск становилось предметом изучения вне контекста униформологии еще в дореволюционной историографии — как например в статье И. Я. Марченко о деятельности первых петровских канцелярий. [Марченко М. Приемы разрешения военно-административных вопросов в первые годы XVIII столетия // Интендантский журнал. СПб., 1901. № 2. С. 61–72; № 3. С. 86–99.] В сборнике, посвященном 250‑летию Полтавской битвы, сотрудник ЦГАДА А. И. Юхт опубликовал подробный очерк о снабжении русской армии обмундированием и амуницией в Полтавский период Северной войны, рассмотрев вопросы приобретения и производства всех частей «мундира» по отдельности на основе документов Архива древних актов, в первую очередь, Ижорской канцелярии. Другой историк-архивист, В. Н. Автократов, продолжил тему вещевого довольствия в рамках своего исследования о первых комиссариатских органах русской армии, опираясь на фонды ЦГАДА и ЦГВИА. К этим работам тематически примыкает статья С. В. Карпущенко, посвященная обмундированию артиллеристов в годы Северной войны: она написана большей частью на документах, хранящихся в архиве Военно-исторического музея артиллерии в Санкт- Петербурге (ВИМАИВиВС). В настоящее время вопросам вещевого снабжения петровской армии посвящена большая часть публикаций сотрудника РГВИА В. И. Егорова, размещенных «на правах рукописи» на различных интернет- ресурсах, и монография сотрудника того же архива К. В. Татарникова «Русская полевая армия 1700–1720 гг.: Обмундирование и снаряжение». Тем не менее обобщающего законченного исследования по истории становления и развития мундирного довольствия русской армии в Петровскую эпоху, в стиле статьи Юхта, до сих пор не существует, и задача такая в историографии даже не поставлена.
Цель настоящей работы тоже не такая амбициозная. В ходе работы над историей полков петровской армии, проведенной в рамках исследовательского проекта интернет-портала «Руниверс», было решено снабдить готовящееся издание иллюстрациями, которые дают представление о внешнем виде военнослужащих различных упомянутых в тексте подразделений. Мною были выбраны и наиболее характерные, и наоборот — необычные воинские части, и в сотрудничестве с художником-
иллюстратором Максимом Владимировичем Борисовым удалось создать 29 цветных планшетов с изображением российских солдат, драгун, стрельцов и казаков. Подробные описания костюма и вооружения этих воинов, дополненные сведениями о воинском пути представленного подразделения и о военном деле эпохи, составили 29 небольших текстов, объединенных в пять разделов с особыми предисловиями. Опираясь на собственные исследования русского служилого платья XVII — начала XVIII в. и современные публикации архивных документов, мне удалось дополнить сведения, взятые у перечисленных выше авторов, данными о военном костюме ранней Петровской эпохи (1689–1699), а также об одежде местных, иррегулярных и «партикулярных» подразделений эпохи Северной войны. В работе использованы документы РГАДА из фондов Разрядного (Ф. 210), Сибирского (Ф. 214) и Оружейного (Ф. 396) приказов, приказа Великого княжества Смоленского (Ф. 145), Столбцы Генерального двора 1700 года (Ф. 1209. Оп. 73) и коллекции «Донские дела» (Ф. 111). Кроме того, благодаря содействию Б. В. Мегорского удалось опубликовать документ из фондов РГАВМФ (Ф. 177). Таким образом, читатель получает представление не только частях штатной «регулярной» армии, но и о войсках, обычно остающихся за рамками обыденных справок о вооруженных силах Петровской эпохи.
Другая цель данной работы — раскрыть информационный потенциал широкого спектра современных публикаций по теме военной формы начала XVIII в. и в то же время обозначить до сих пор не решенные проблемы историографии или даже поднять новые вопросы. По этой причине представленные графические реконструкции следует воспринимать именно как авторские версии внешнего вида служилых людей — впрочем, как и иные подобные произведения, посвященные Петровской эпохе.
Автор выражает благодарность за компетентное и терпеливое сотрудничество М. В. Борисову, а за живое участие и содействие — Б. В. Мегорскому, сотрудникам РГАДА А. Б. Левченко и М. В. Хацкевичу, а также П. Н. Бараховичу, Ю. А. Блавдзевич, В. С. Великанову, В. С. Курмановскому, С. В. Минченкову, К. В. Нагорному, К. В. Татарникову и отцу Михаилу Малютину.
