1471 год. 14 июля войско Ивана III разбило новгородское ополчение Дмитрия Борецкого в битве на реке Шелони.

Иоанн послал складную грамоту к Новогородцам, объявляя им войну [23 мая 1471 г.] с исчислением всех их дерзостей, и в несколько дней устроил ополчение: убедил Михаила Тверского действовать с ним заодно и велел Псковитянам идти к Новугороду с Московским Воеводою, Князем Феодором Юрьевичем Шуйским; Устюжанам и Вятчанам в Двинскую землю под начальством двух Воевод, Василья Федоровича Образца и Бориса Слепого-Тютчева; Князю Даниилу Холмскому с детьми Боярскими из Москвы к Русе, а Князю Василыо Ивановичу Оболенскому-Стриге с Татарскою конницею к берегам Мсты.

Сии отряды были только передовыми. Иоанн, следуя обыкновению, раздавал милостыню и молился над гробами Святых Угодников и предков своих; наконец, приняв благословение от Митрополита и Епископов, сел на коня и повел главное войско из столицы. С ним находились все Князья, Бояре, дворяне Московские и Татарский Царевич Данияр, сын Касимов. Сын и брат Великого Князя, Андрей Меньший, остались в Москве: другие братья, Князья Юрий, Андрей, Борис Васильевичи и Михаил Верейский, предводительствуя своими дружинами, шли разными путями к Новогородским границам; а Воеводы Тверские, Князь Юрий Андреевич Дорогобужский и Иван Жито, соединились с Иоанном в Торжке. Началося страшное опустошение. С одной стороны Воевода Холмский и рать Великокняжеская, с другой Псковитяне, вступив в землю Новогородскую, истребляли все огнем и мечем. Дым, пламя, кровавые реки, стон и вопль от востока и запада неслися к берегам Ильменя. Москвитяне изъявляли остервенение неописанное: Новогородцы-изменники казались им хуже Татар. Не было пощады ни бедным земледельцам, ни женщинам. Летописцы замечают, что Небо, благоприятствуя Иоанну, иссушило тогда все болота; что от Маия до Сентября месяца ни одной капли дождя не упало на землю: зыби отвердели; войско с обозами везде имело путь свободный и гнало скот по лесам, дотоле непроходимым.

Псковитяне взяли Вышегород. Холмский обратил в пепел Русу. Не ожидав войны летом и нападения столь дружного, сильного, Новогородцы послали сказать Великому Князю, что они желают вступить с ним в переговоры и требуют от него опасной грамоты для своих чиновников, которые готовы ехать к нему в стан. Но в то же время Марфа и единомышленники ее старались уверить сограждан, что одна счастливая битва может спасти их свободу. Спешили вооружить всех людей, волею и неволею; ремесленников, гончаров, плотников одели в доспехи и посадили на коней: других на суда. Пехоте велели плыть озером Ильменем к Русе, а коннице, гораздо многочисленнейшей, идти туда берегом. Холмский стоял между Ильменем и Русою, на Коростыне: пехота Новогородская приближилась тайно к его стану, вышла из судов и, не дожидаясь конного войска, стремительно ударила на ополошных Москвитян. Но Холмский и товарищ его, Боярин Феодор Давидович, храбростию загладили свою неосторожность: положили на месте 500 неприятелей, рассеяли остальных и с жестокосердием, свойственным тогдашнему веку, приказав отрезать пленникам носы, губы, послали их искаженных в Новгород. Москвитяне бросили в воду все латы, шлемы, щиты неприятельские, взятые в добычу ими, говоря, что войско Великого Князя богато собственными доспехами и не имеет нужды в изменнических.

Новогородцы приписали сие несчастие тому, что конное их войско не соединилось с пехотным и что особенный полк Архиепископский отрекся от битвы, сказав: "Владыка Феофил запретил нам поднимать руку на Великого Князя, а велел сражаться только с неверными Псковитянами". Желая обмануть Иоанна, Новогородские чиновники отправили к нему второго Посла, с уверением, что они готовы на мир и что войско их еще не действовало против Московского. Но Великий Князь уже имел известие о победе Холмского и, став на берегу озера Коломны, приказал сему Воеводе идти за Шелонь навстречу к Псковитянам и вместе с ними к Новугороду: Михаилу же Верейскому осадить городок Демон. В самое то время, когда Холмский думал переправляться на другую сторону реки, он увидел неприятеля столь многочисленного, что Москвитяне изумились. Их было 5000, а Новогородцев от 30000 до 40000: ибо друзья Борецких еще успели набрать и выслать несколько Полков, чтобы усилить свою конную рать. Но Воеводы Иоанновы, сказав дружине: "Настало время послужить Государю; не убоимся-ни трехсот тысяч мятежников; за нас правда и Господь Вседержитель", бросились на конях в Шелонь, с крутого берега и в глубоком месте; однако ж никто из Москвитян не усомнился следовать их примеру; никто не утонул; и все, благополучно переехав на другую сторону, устремились [14 июля] в бой с восклицанием: Москва! Новогородский Летописец говорит, что соотечественники его бились мужественно и принудили Москвитян отступить, но что конница Татарская, быв в засаде, нечаянным нападением расстроила первых и решила дело. Но по другим известиям Новогородцы не стояли ни часу: лошади их, язвимые стрелами, начали сбивать с себя всадников; ужас объял Воевод малодушных и войско неопытное; обратили тыл; скакали без памяти и топтали друг друга, гонимые, истребляемые победителем; утомив коней, бросались в воду, в тину болотную; не находили пути в лесах своих, тонули или умирали от ран; иные же проскакали мимо Новагорода, думая, что он уже взят Иоанном. В безумии страха им везде казался неприятель, везде слышался крик: Москва! Москва! На пространстве двенадцати верст полки Великокняжеские гнали их, убили 12000 человек, взяли 1700 пленников, и в том числе двух знатнейших Посадников, Василия-Казимира с Димитрием Исаковым Борецким; наконец, утомленные, возвратились на место битвы. Холмский и Боярин Феодор Давидович, трубным звуком возвестив победу, сошли с коней, приложились к образам под знаменами и прославили милость Неба. Боярский сын, Иван Замятня, спешил известить Государя, бывшего тогда в Яжелбицах, что один передовой отряд его войска решил судьбу Новагорода; что неприятель истреблен, а рать Московская цела. Сей вестник вручил Иоанну договорную грамоту Новогородцев с Казимиром, найденную в их обозе между другими бумагами, и даже представил ему человека, который писал оную. С какой радостию Великий Князь слушал весть о победе, с таким негодованием читал сию законопреступную хартию, памятник Новогородской измены».

«Между тем к Новгороду ни откуда не являлось помощи: Казимир занят был своими делами; обращались к Ордену, но напрасно; надежда на то, что пути к Новгороду, - особенно весной и летом, - от множества рек, озер, болот и лесов – непроходимы, также не осуществилась: лето 1471 года было до того сухое, что реки обмелели, болота высохли, так что московския рати нигде не встречали препятствий. По дороге московские воины все пленили, все предавали огню и мечу; только татарам, как иноверным, великий князь запретил брать в плен жителей, так как походу придавался до известной степени характер религиозный… Когда московския передовыя рати уже далеко проникли в Новгородскую землю, новгородцы отправили к великому князю посла просить опасу, но в то же время против передоваго московскаго войска выслали рать. Князь Холмский и Федор Давидович, опустошив все по пути к Русе, сожегши эту последнюю, пошли далее и остановились на Коростыне между Ильменем и Русою. Не ожидая нападения новгородцев, москвичи вели себя безпечно. Вдруг появилась новгородская рать, и московсие полки, наскоро вооружившись, быстро двинулись навстречу новгородцам, и многих из них побили, а многих взяли живьем; этим последним резали носы, уши, губы, и в таком виде отпускали в Новгород; забранные у новгородцев доспехи бросали в реку или жгли. После этой битвы воеводы опять повернули к Русе, где встретили более сильную новгородскую рать, пришедшую р.Полою; но и эта рать была побита, о чем послано было известие к великому князю с Тимофеем Замыцким. От Русы воеводы пошли-было к Демону, но великий князь приказал им идти за Шелонь на соединение с псковичами, а под Демоном приказал стоять князю Михаилу Александровичу верейскому с сыном его Василием. Между тем новгородцы, узнавши о поражении своих ратей, не пали духом: отправив к великому князю другаго посла, посадника Луку Клементьевича, они организовали новую рать, тысяч в тридцать, против Даниила Холмскаго и Федора Давидовича; конница пошла сухим путем, а пехота – озером в р.Шелонь. враги встретились на берегах Шелони 14-го июля: сначала происходили незначительныя перестрелки с берега на берег и перебранки; новгородцы, по известиям некоторых летописей, вели себя гордо, посылали ругань на счет московскаго войска и даже «на самаго государя великаго князя словеса некая хульная глаголаху, яко пси лаяху». Нечто подобно могло быть, потому что, надеясь на свою многочисленность, новгородцы могли думать, что московское войско, при своей сравнительной ничтожности, не посмеет даже в бой вступить. Не смотря, однако, на неравенство сил, московские воеводы решились на битву: быстро москвичи перебрались на другую сторону реки и ударили на новгородцев; новгородские воины, в числе которых находились такие люди, которые не имели никакого понятия о ратном деле, как гончары, плотники и пр., не умея владеть оружием, пришли в страшное замешательство, суетились, как пьяные, не знали, что делать, и наконец, обратились в безпорядочное бегство, бросая по дороге копья, щиты и доспехи; они бежали и тогда, когда уже их перестали преследовать: им все слышался победный ясак (лозунг) великокняжеских ратников: «Москва! Москва!» Новгородцы многих потеряли в этой битвe: многие пали на месте сражения, многие потонули в Шелони, 1700 человек взято в плен».